Статья рассматривает теорию возникновения анимизма у архантропов (неандертальцев, денисовцев) и её трансформацию у кроманьонцев: от шаманских трансов и магии охотника к астронавигации и всеобщей эмпатической связи.
Древнейшие паттерны анимизма, по гипотезе В. Видеманна, зародились у пара-человеческих предков кроманьонца — неандертальцев, денисовцев, азиатских и африканских прото-антропов (эргастеров). Эти популяции оставили генетический и культурный след в региональном развитии Homo sapiens sapiens. Анимистическая практика базировалась на трансовых шаманских состояниях, позволяющих шаману вселиться в психику животного или, наоборот, привлечь дух зверя к себе.
Архантропы каменного века, стоявшие на пороге формирования второй сигнальной системы (речи и образного мышления), не обладали культурным дискурсом и не наблюдали небесных явлений. Их существование было сфокусировано на выживании через охоту. Магия охотника заключалась в способности «отождествиться» с целью, прочувствовать её поведение и дистанционно повлиять на него, меняя модель реакций в свою пользу.
Подражание голосам и сигналам добычи развивало артикуляционный аппарат, что через сотни тысяч лет сделало возможным чёткую фонетику членораздельной речи. Однако архантроп не просто механически копировал звуки, как попугай, а волево стремился управлять поведением цели дистанционно. Так зарождались телепатические способности: от грубой интердикции через страх до тонких механизмов суггестии и контр-суггестии, ставших основой знаково-условного функционирования субъекта.
Обретая медиумические способности, архантроп мог вживаться в кормящий ландшафт, отождествляя себя с территорией и сканируя её на предмет дичи, врагов, источников и погоды. Это «звериное чутьё» в высшей степени. Архантропы были «прото-берсерками», имитирующими поведение самых свирепых хищников, иначе выжить в первобытной среде было невозможно. Их агрессия по отношению к ранним кроманьонцам заставила последних искать технологические, а не силовые ответы на вызов.
Кроманьонец частично адаптировал магию архантропов, чтобы воевать с врагом его же оружием. Это была сигнальная система условных звуков, жестов и поведенческих моделей — пароли для опознавания «своих» среди конкурирующих сапиентных подвидов. У архантропов кроманьонцы научились охоте на крупную дичь: медведей, саблезубых тигров, шерстистых носорогов, мамонтов. До этого протокроманьонцы были сборщиками и рыболовами, промысляя лишь мелких зверей.
Охота по лекалам архантропа требовала использования их магии: экстатического камлания под воздействием натуральных психоделиков (ягоды, мхи, грибы, корни). Такие сеансы включали внутреннее видение ландшафта и активировали силы для установки обратной связи с «ситуацией на местности». Кроманьонец переосмыслил это как технологию контакта с духом Хозяина местности, но пошёл дальше.
Если неандерталец в трансе расширял сознание до единства кормящего ландшафта, то кроманьонец «расширился» до пределов видимой Вселенной, реализуя опыт звёздного (астрального) тела. Это открыло доступ не только к магии ландшафта, но и к знанию небесного горизонта — измерениям реальности, недоступным архантропам. Видеманн называет это ВЭС — всеобщей эмпатической связью, уникальной для кроманьонцев.
